Я зашла сюда в поисках безопасного, никому давно неизвестного пространства, куда не заглянет никто из моего окружения. Здесь я вижу возможность излить свои мысли и чувства, что терзают изнутри.
Предложить их нейросети? Да, в последнее время я так и поступала. Смешно подумать, в момент последних записей сюда перед тем, как блог остался окончательно заброшенным, еще даже не существовало понятия нейросетей в нашем сознании. Этой технологии в мире просто не было, она казалась байками из фантастических фильмов (ощущаю себя персонажем русской народной сказки, увидившим видеосвязь). Однако, ответы нейросети меня порядком утомили, ведь они, как ни настраивай, в итоге предсказуемые и однообразные.
Итак, он — шахматист. Он коренной петербуржец. Ему слегка за 40 (Господь, мне 30! Я писала сюда в последний раз в...17?!). Он гроссмейстер.
Витя.
Виктор, Витенька, Витька, Витюша. Милый питерский мальчик, негодный мальчишка.
Мое маленькое шахматное сокровище.
Moje złotko.
Я люблю его. Я люблю в нем все. Его вихрастые черные кудри и чубчик на лбу. Его чуть пухлые губы, и когда он чуть оттопыривает нижнюю, когда задумывается или пожимает плечами. Его красивые густые брови. Его огромные, прекрасные, сияющие черные глаза. Яркие, как огоньки в водах Фонтанки ночью. Люблю его мягкую фигуру. Его широкие плечи. Его ухоженные руки с аккуратным маникюром и большие, теплые ладони. Его пальцы, достаточно изяшные для мужчины, но очень сильные на проверку. Его быстро отрастающую щетину и то, что он всегда немного колючий. Я люблю его большие уши — такие милые и отчего-то соблазнительные, которые хочется погладить. Я люблю его рубашки и костюмы в полоску, его старую вечную футболку, пережившую нечто апокалиптическое за свои годы, люблю его старомодное нижнее белье, его странные яркие галстуки и вечные кардиганы в слегка аляпистых узорах. Люблю некоторую манерность, капризность и изнеженность, скрывающие за собой невероятную внутреннюю жизненную силу, способную вынести то, от чего другие сдались бы сразу. Люблю в нем его Польшу и его еврейство, которое он старается не упоминать. Люблю его легкую картавость и шепелявость, которых он так стесняется, а я — таю.
Люблю его запах. О, как же я схожу с ума от его запаха. И не от запаха духов или чего-то такого. От запаха его кожи. Я как мартовская кошка, без тени смущения, готова ластиться к нему от того, какой запах от него исходит после напряженного турнира. И мне не стыдно говорить об этом. Не стыдно говорить и обо всем, что будет дальше.
Не стыдно, потому что я чувствую невероятное счастье, огонь и нежность к нему, с ним, от него. Не стыдно, потому я смотрю на его юное фото, как раз где ему едва 17, и мое сердце разрывается от нежности.
А потом… сцена в ночной съемной квартире, где только мы, где в комнату светит фонарь, а он лежит уставший, после целого дня игры, у меня на коленях головой. И впервые шепчет: «можешь меня немного придушить». И меня впервые пробивает током от этой фразы.
Мне не стыдно, потому что я действительно люблю его. Люблю чувствовать его кожа к коже. Люблю целовать его, всего — я делаю ему массаж, когда он устает, и целую все его тело — колени, ягодицы, спину, плечи. И особенно руки. Каждый талантливый палец. Мне хочется встать перед ним на колени и целовать его руки. Из поклонения его гению, силе, таланту (о, он никогда этого не допустит, просто не переживет настолько сильного смущения). И я не чувствую и тени унижения — только счастье.
И я люблю его член. Красивый, идеальный для меня. Мне нравится ласкать его. Делать ему приятное так, как захочется, без ограничений. Нравится ощущать его всего. В руках. Рядом. На себе, в себе, под собой.
Мне хочется ощутить его как можно скорее снова рядом — живого и теплого. Прекрасного. Взять в ладони его лицо и целовать, пока не заболят губы. А потом продолжить снова. И снова. А утром — отправиться на турнир, где сидеть кое-как, среди других сопровождающих, подавать термосы, контейнеры, слушать партии, анализировать их вместе и добросовестно переписывать каждую с бланка в шахматный блокнот.
А он… он добровольно надевает на себя кляп. Он сам протягивает руки под наручники. Он сам тянется скованными руками к моим волосам. «Тетенька, возьмите к себе мальчика из Питера». И я готова все отдать за этот уровень близости, доверия и любви, где такой человек доверяет мне провести его этим путем, отпуская контроль.
Он носит цепочку-удавку из двух сердечек на шее — мой подарок. Ночью я зубами тяну ее на себя, пока он подо мной. Утром она висит на его шее, оставив свои следы, когда он сидит в турнирном зале за партией. И он весь — восторг и счастье.
Умопомрачительно красивый, хоть и сам не знает об этом.
Хочу от него детей. От этих генов. Хочу его продолжения — сына — прекрасного шахматного мальчика. Хоть и рано говорить об этом.
Но мне хорошо. И впервые в жизни я счастлива быть женщиной.
П.С. Когда-то давно моя мать рассказыала о своей молодости. И я, так нехотевшая быть на нее похожей, клялась — никаких шахмат, никакого Питера и никаких любовников.
Я влюбилась в Фонтанку. И в то, как Питер пахнет им.